Қидириш

Кутубхона

Facebook

Н. Владимирова, Г. Гарипова. «В поисках утраченного рая…»

(Вместо предисловия)

Ощущение «катастрофичности мира», предопределившее, по мнению А.Белого, развитие литературы начала ХХ века, протянувшись через всю эпоху, стало реальностью и для рубежа ХХ-ХХИвв., обозначенную экзистенциальной воплощенностью в художественном сознании всех «проклятых вопросов» человеческого бытия.

И в современной узбекской прозе, пытающейся определить новые пути постижения бытийного смысла в этом кризисном, переломном пространстве, с ее обращенностью к вопросам эхистентиа человека и бытия, в центр выводится проблема самосознания современного человека, фиксирующего в своем «сокровенном Я» все эпохальные и вечные проблемы-трагедии. Главная из них — поиски Смысла жизни человеческой… Смысла, когда-то потерянного или не обретенного… Смысла человечности… Смысла рождения… смерти…

И об этом поиске, об этом блуждании человека посреди лабиринта смыслов в движении к Истине, новый роман Улугбека Хамдамова «Бунт и Смирение», — роман о стремлении постичь саму предельность бытия, заключенную между двумя ее субстанциями — Богом — творцом и Человеком — его созданием. Этим и задается та глубинная философизация, которая охватывает в романе все его уровни, пронизывая стиль, предопределяя символику, психологизируя в онтологическом ключе образы.

Улугбек Хамдамов переворачивает привычное понимание бытия как «философской категории, обозначающей реальность, существующую объективно, вне и независимо от сознания, человека» . Он создает такую текстовую реальность, в которой бытие есть, в первую очередь, человеческое сознание, творящее в процессе переосмысления божественного мира Создателя инореальность, определяемую двумя абсолютами — Бунтом и Смирением.

Поиски бытия «в чистом виде» (Парменид) рождают бунт в героях романа, — бунт, приводящий к смирению, к постижению смысла божественного бытия, локализующегося в заповедях Любви и Познания. Писатель разворачивает и эти заповеди по принципу дилеммы в их осмыслении, давая крайние точки — абсолюты их воплощенности — Сатанинской и Божественной. Почти все герои наделены способностями любви и познания этих двух планов, — что и создает в их сознании кризисное ощущение жизни, — они отыскивают в себе свое Я, мыслимое как новый, другой мир, граничащий с привычным окружающим миром.

Но писатель идет еще дальше, помещая обычную современную жизнь ХХ века в беспредельное пространство бесконечного времени, он раздвигает тем самым одну единственную судьбу каждого человека до судьбы всего Человечества — от первого дня Творения и до нескончания времен: «В ту пору над миром властвовала тьма. Ни проблеска света, ни тени движения. Быть может они и были, но погруженные во мрак, в непроглядную тьму. И не было никого, кто мог бы создать это. Был лишь Всевышний Господь Бог. И пришло время. И он пожелал быть видимым. И, разорвав тьму, он вознамерился сотворить мир. И сказал: «Да будет свет!» И разверзлась тьма и разлилось сияние лучей. И отделил Господь свет от тьмы и назвал свет днем, а тьму ночью. И это был первый день творения…»

Используя библейские и коранические сюжеты, Улугбек Хамдамов изначально создает в своем текстовом пространстве модель мира, ориентированную в динамике своего развития на идею божественной предопределенности. Вкрапления мифосюжета о великом первородном грехе Адама и Евы позволяют говорить о том, что рефреном проходит мысль не только о бунтующем Человеке и его смирении, но и о сути его Греха и Прощения.

Вообще для узбекской прозы конца ХХ — начала ХХИ века становится характерной тенденция неомифологизма, трактуемого как «главный принцип прозы ХХ века, который в той или иной степени определяет все остальные». Целый ряд современных узбекских прозаиков вышли на этот путь, выстраивая свой собственный «миф» о современном человеке. Создавая «неомиф», писатели пытаются найти иные, неклассические способы художественного постижения истины о пути Человека (от рождения до смерти). Аман Мухтар, Назар Эшонкулов, Хамид Исмайлов, Улугбек Хамдамов, каждый по своему, рисуют художественную картину человеческого бытия, синтезируя в ней традиционный миф и «новую» правду о личности эпохи «дегуманизированного искусства» (Ортега-и-Гассет), и не только искусства, но и самой жизни.

Улугбек Хамдамов определяет свой путь постижения сути этой «дегуманизации», ломающей судьбу человека и всего Мира вопреки Божественной заповеди Гармонии. Он делает это не единой линией сюжета, а на глубоком психологическом уровне каждого образа романа. Писатель как бы создает коллаж, мозаику человеческих судеб, по-разному осуществляющих путь к гармонии с хаосом дегуманизированного мира, проживающих свое время, отпущенное Создателем, «от рождения до смерти» в поисках Бунта или Смирения. Тем не менее, писатель пересекает главные образы романа в той или иной точке сюжетного повествования, высвечивая мысль о глубинной связи каждого-одного человека со всем миром в Едином божественном предопределении судеб. Осознание этого единства, этой связи, и обозначено в романе как ответ на вопрос — В чем Гармония? В чем Смысл?

Но ни тетя Лариса, самой своей смертью бунтующая против Божественного смысла, ни Турсунбай — Жонталаш, смиренствующий до своего последнего вздоха, ни Табиб, ни Акбар прошедшие через протест, разрушающий их изнутри, к смирению, не обрели этой истинной Гармонии с собой, с миром, с Богом. Вопрос в другом — есть ли она, Гармония? И где Она? И кто обретет — найдет Её? Табиб? прошедший свой путь от Бунта к Смирению, и обретший Смысл в служении Людям, пытаясь избавить их от Смерти? Но он не смог открыть Суть этого Смысла Акбару, своему ученику, и отправил его в мир, на поиски. Акбар? пришедший к смирению через боль, страдания, разочарования, и ощутивший Смысл в любви к Женщине? Но и он не ответил Искандеру, ученику двух учителей, отправив его с Бунтом в душе на поиски своей Истины, своего смирения.

Ответ не в Смирении (это было бы слишком просто для такого писателя!), но он и не в Бунте. Ведь не обрела Гармонию оставшаяся в «вечном» одиночестве своего протеста против замысла Бога и тетя Лариса. Хотя всем существом своим она жаждала Прощения Господня, пытаясь прийти к Богу. Но слишком короткой оказалась ее дорога от Церкви до того рокового Окна… За свой Бунт она расплачивалась своим горьким одиночеством и предательством…

Очень важную роль в образной системе романа играет Диана-проститутка. Она неосознанно проходит этапы Бунта и Смирения. И не случайно Улугбек Хамдамов так натуралистично рисует сцены из ее жизни. Он подчеркивает всю степень той грязи, в которую она окунулась в своем «протесте» против предначертанного ей. И чувство, вспыхнувшее в Акбаре, несомненно, связано с ее «падением», усилившим его протест и Бунт. Но он сам не ведая того, не отдавая себе отчета, следовал замыслу Господа, его заповеди прощения ближнего своего. И это был первый шаг на пути к его повиновению и «возвращению» Дианы… Она лишь залилась слезами, поняв, что Акбар оставляет ее навсегда. В этом — ее расплата… В подобной перевернутости всех образов и заключена парадоксальность логики романа… которая раскрывается в конце, в письме табиба Акбару… да и то на уровне подтекста: «Здравствуй, Акбар!

Добро пожаловать, дорогой друг!

Не удивляйся…

Ты благополучно прошел трудный путь почти в целую жизнь, реальный путь, предназначенный человеку. Да будет счастливым твое возвращение в отчий дом, друг мой».

Табиб, сам прошедший этот путь, осветил Акбару его главную Истину, его конечный Смысл — предназначенность… и бунта и смирения… И дорога эта в целую жизнь, протянутая от начала пути до ее начала же, предначертана Всевышним Богом только избранным, — мятущимся людям. Их путь от Бунта к Смирению назначен самим Господом на пути познания своего Замысла… — это дорога к Богу, а значит к самому себе. Но смирение, по Божьему замыслу, не конечная точка пути. Смирение, по Улугбеку Хамдамову, не рабство. Это одна из форм познания Истины.

«Настоящая подлинная твоя жизнь начинается только теперь. Потому что ты, наконец, избавился от мятежа, бунта, который стоял завесой между тобою и миром, тобою и подлинной жизнью. Освободился, иначе бы ты не вернулся. Это пламя не успокоилось бы, пока не сожгло бы тебя и не развеяло твой прах, ты вернулся не в кишлак, а в свое «я», брат мой. И для возвращения в свое «я» ты прошел путь длинною в жизнь».

Человек не просто создание Бога, — Человек носитель Божественного; в душе его заключен Смысл Создателя, который он призван нести по Земле вопреки искушениям Сатаны, преодолевая абсолют Сомнения и Уныния, — как сказал когда-то в начале пути, в точке рождения Бунта, учитель ученику: «Сатана, подтолкнувший твою руку на того балбеса… и есть уныние. В этом истина…»

Если убрать из поля зрения исследователя библейско-коранические сюжеты, линию и образ Искандера, который только на первый взгляд не несет фабульной нагрузки, то основная онтологическая идея романа не может быть полностью выявлена, поскольку именно эти две текстовые структуры — мифологическая модель мира и персонологический образ — определяют основную линию произведения как концепцию Бунта, а не Смирения.

Огонь из которого состоит Сатана и который горел внутри табиба и Акбара является воплощением символа бунтарского духа, движущего вперед человеческое Познание истинной сути божественной воли. Искандер, продолжающий этот путь бунтарского Постижения Высшего Замысла, знаменует бесконечность идеи Бунта, — бунт против судьбы Человека перерастает в его образе в бунт против самого существования Бога. Именно этого так боялся табиб, понимающий и неконечность Смирения: «Все тягости, испытанные мною за целую жизнь, были перенесены ради того, чтобы перед смертью быть спокойным и уверенным, и чтобы я смежил веки не в мучениях, а в спокойной удовлетворенности. Потому что обретенный мною смысл, обретенный мир — лишь за смеженными веками и только сей смысл мог дать возможность необходимому умиротворению и вселить в душу утешение и успокоение. Но где он, куда исчез? Неужели это с самого начала был мираж, а я, несведущий, истолковывал это как правду. Неужто и ты … нет-нет, язык не поворачивается, но что делать, этот вопрос вот уже десять лет живет в моей душе, и словно петля на шее десять лет давит меня, выжимает все соки. И — о, Господи, каюсь, но у меня нет другого выхода, как задать этот вопрос тебе самому. Создатель!.. Неужто, неужто мы, род человеческий, тебя придумали?.. И неужели такая могучая и могущественная сила могла возникнуть в воображении слабого и хилого существа?»

И бунт человека против Господа есть бунт против самого себя, и Смирение с замыслом Высшим есть познание своей личностной сути и приятие ее. И это, если еще не Гармония, то уже и не хаос — это начало пути к Гармонии (человека с Богом, а значит — с Миром, а значит — с собой).

Модель мира в романе представлена во всей своей дисгармоничной нецельности, разрушающей гармонию замысла божественного творения. Отсюда и дискретная поэтика романа.

Стиль потока сознания, диктующего условия эстетики незаконченных, разрушенных фраз, многоточий, синтаксической разорванности, определяющих спонтанность рождения личностных философий, еще более углубляет впечатление катастрофичности. Это — грань, оказавшись на которой, человек напрямую сталкивается с высшим Замыслом Бога — замыслом, раздвигающим пределы Земной жизни и воля человека воспринимать это как наказание или награду, а воля писателя проверять его этим. У.Хамдамов рисует «треснутый» мир, в «трещины» которого втискивает судьбы своих разных героев, но объединяет их поисками смысла собственного «я» и Бога. И проверяет он их при этом катарсическим восприятием смерти, которая не должна мыслиться как наказание за бунтарство или смиренчество. Во всем этом есть глубокое проникновение и переосмысление писателем положений суфистской философии: «Бог побуждает вас умереть для себя, дабы вы жили в нем» (Кушайри).

Улугбек Хамдамов изначально обозначил три этапа пути человека в своих эпиграфах. От каких-то смутных вопросов, вдруг в какой-то жизненной ситуации спонтанно возникшего вопроса, человек «начинает отказываться быть тем, кто он есть». И это рождает протест в его душе и против Бога и против себя.

Но бунт этот может привести к смерти или к освобождению от него, к смирению. «Ты не успокоишься, пока не придешь к внутреннему протесту или повиновению».

Но Камю дает ответ экзистенциальный — одиночество человека есть его Смысл, его Гармония с собой; У.Хамдамов ищет ответ… как и его герой Искандер…

И Гармония эта, и смысл этот и есть тот Рай, который когда-то утратил Адам в своем прегрешении против Творца, и в поисках которого уже много веков бродит страдающее Человечество… бунтуя… смиряясь… и приходя все же к Богу. Обретение Рая — это постижение Смысла, как осознание Гармонии человека в его Мире.

А смысл этот в Смирении?..

Н.Владимирова, д.ф.н., профессор

Г.Гарипова, к.ф.н., ст.пре-ль УзГУМЯ

Ўқилди: 817

Мувозанат
Исён ва итоат
Сабо ва Самандар