Қидириш

Кутубхона

Facebook

ПЛАМЯ

Пламя

Рассказ

        Остается лишь гадать, что могло произойти с Оташем, если бы мальчишка, оказавшийся в этих местах,  случайно не наткнулся на него. Мало того, что он холост, хотя разменял четвертый десяток, так он предпочитает одиночество и прозвище Оташ – пламя, имени данному при рождении, живет  отшельником в заброшенном селении на окраине большого города, кто бы узнал, что он лежит в беспамятстве, если вокруг ни души…Словом, по Божьей милости, Оташ был доставлен в больницу. Лишь на третий день открыл глаза. Да, открыл, но где оказался и что перед этим произошло – не сразу вспомнил. Но постепенно все всплыло в памяти: как все едва различимо на рассвете, но встает солнце, и все сразу видно отчетливо и ясно…
В тот день Оташ копошился в одном из разрушенных домов. Вдруг до его слуха донесся клич мальчишки «кур-э-кур», призывавшего домашнюю скотину к порядку, Оташ невольно побрел в ту сторону. Однако, не успел увидеть ни овец, ни ягнят, ни самого паренька: у него закружилась голова, он прислонился к чинаре на берегу пересохшего ручья, закрыл глаза. После… смотрите-ка, разомкнув веки, он обнаружил себя здесь – в палате…
Оташ огляделся вокруг – кроме него в палате был еще один больной, он лежил, закрыв глаза. Спал или просто смежил веки, непонятно. Может, был в коме…
То, что называлось палатой, представляло собой помещение со стеклянными перегородками, так что по правую и левую руку от него, был целый ряд таких отсеков. Вот и медсестра неспеша прикатила из соседней палаты свою аккуратную тележку и стала проверить показания медицинских приборов, подсоединенных к Оташу: когда их взгляды встретились, она поздоровалась, сделала укол, спросила:
–  Вы уже чувствуете себя получше, да?
Оташ чувствовал, что находится в тяжелом состоянии. Потому что, видя и слыша медсестру, не смог ответить на ее вопрос: губы и язык  ему не подчинялись; по выражению ее лица, по улыбке было видно, что она чуткая, отзывчивая, а он не смог выразить ей свою признательность. Когда девушка делала укол, он не почувствовал прикосновения ее рук к своему телу. Будто ощущения покинули его. Медсестра, закончив процедуру, стала удаляться, гремя тележкой, ему захотелось – хотя бы знаками позвать ее. Однако,  ему не удалось даже пошевелить рукой…
Почему-то мгновенно навалилась дремота.
Он увидел сон. А во сне все та же картина… та же женщина – Солия. Будто бы Оташ изо всех сил, во весь голос кричит: «Солия!.. Солия!..» Однако, женщина не слышит. Они на близком расстоянии  друг от друга, нет надобности кричать, даже если тихонько позвать: «Солия», и то должно быть слышно…
Оташ будто бы своем доме, Солия же пребывает в пространстве между городам и его домом. Сколько бы Оташ из любопытства ни всматривался, все никак не мог понять, что же там поделывает Солия. Иногда ему казалось, что она занята очень важной работой, в другой раз, он видел, что женщина, прохлаждаясь,  слоняется из стороны в сторону. Однако, Оташ по-прежнему звал ее. Сам же не трогался с места. Ему будто бы это было  запрещено. Ибо это граница – он подошел к рубежу, до которого дозволено приближаться к Солие. Ему почему-то нельзя ходить на ту сторону. Что же касается Солии… какой там сделать шаг в его сторону, Солия даже не обернулась на горестные крики и призывы Оташа. Он, собрав все силы, крикнул: «Солия!!!»  горло не выдержало напряжения – разорвалось, хлынула кровь. Он лишился возможности произносить имя «Солия», поэтому почувствовал себя вконец плохо…
– Что с вами? Очнитесь… – открыв глаза, Оташ увидел возле себя взволнованную, побледневшую медсестру.
– Наверное, плохой сон видели, бредили… Сейчас, – медсестра что-то накапала в воду, одной рукой приподняла голову Оташа, другой поднесла к его губам стакан с лекарством. Затем сняла со спинки кровати полотенце и  стала вытирать, мокрые от пота, лицо и лоб больного. Вот тогда Оташ почувствовал прикосновение полотенца и рук медсестры. Он попробовал прочистить горло – услышал собственный голос. Почувствовал, что по телу разливается тепло, пошевелив пальцами рук и ног, убедился, что все на месте.
– Спасибо, – осевшим, хриплым голосом поблагодарил медсестру, которая успокоилась и собралась уходить из палаты.

* * *

Прошло несколько дней, Оташ стал подниматься с кровати и понемногу ходить. И все же какая-то тревога по-прежнему не оставляла его.
«Что за напасть? Откуда свалилась на мою голову? Когда оставит меня?» Оташ не мог найти ответ на эти вопросы.
Он стоял у окна, а деревья, дрожали от холодного влажного дыхания поздней осени, он не выдержал, собрав силы, вышел на воздух. Листопад… Оташ немного прошелся по дорожке, которую подметал ветер.  Почувствовав, что все внутри дрожит, Оташ повернул назад. А ему так хотелось немного передохнуть на скамейке возле здания, – не довелось, пришлось возвращаться. Медленно, шаг за шагом, преодолевая длинный коридор, он приближался к своей палате, когда поравнялся с приоткрытой дверью кабинета главврача, то страшные слова, словно свинец влились в его сознание и застыли там:
– Не очень-то радуйтесь тому, что Отабек стал ходить, подготовьте родственников, объясните им, что он долго не протянет…
Отабек так и застыл на месте. Главврач сказал своему персоналу что-то еще про него, однако, Отабек уже ничего этого не слышал… Нет-нет, слышать-то он слышал, только смысл слов до него не доходил.
– Что вы тут стоите? – обратилась к нему другая медсестра, поддерживая за локоть, она повела Оташа в палату.
Медсестра усадила его на кровать и собралась уходить, Оташ схватил ее за руки и стал умолять:
– Я очень хочу выспаться. Пожалуйста, дайте снотворное.
– Ой, да вы ведь только что проснулись, – удивились медсестра.
– Это не так, я ночью не сомкнул глаз. Очень устал. Прошу вас…
Медсестра хотела высвободить руки, больной не отпускал ее, умолял.
– Вы только посмотрите на этого человека, – улыбнулась медсестра, слегка смутившись. – Я не могу сама сделать вам назначение. Пойду-ка, спрошу у врача, – еле высвободив руки, она выбежала из палаты.
– Вы вроде эту ночь, спали спокойно, Отабек? – бросил реплику его сосед — пожилой человек, лежа листавший газету.
Едва удостоив его взглядом, Отабек промолчал: да и о чем говорить в  момент, когда вся жизнь идет прахом… Когда же через несколько минут в палате появилась та самая медсестра, с готовым для инъекции шприцем, у него прояснилось лицо…
…Открыв глаза, Оташ почувствовал, что прошло много времени. Об этом говорили вечерние краски, набросившие тень на окна. Ветер носился по округе и гнул деревья из стороны в сторону. И вновь до его слуха донесся шум листопада…
«Листопаду не сможешь препятствовать, эй садовник…»
Строка из песни, оставшаяся в памяти, стала повторяться в его мозгу. «Солия», – прошептал Оташ. «Солия, я очень-очень соскучился! Если позову тебя,  придешь, как в былые времена? В последний раз… Солия, в последний раз».
– Почему вы все время спите, о чем-то думаете, лучше хорошенько поешьте, силы прибавятся, – медсестра, добродушно улыбаясь, выложила на прикроватный столик чашку с кашей, несколько ломтей хлеба и кусок жареной рыбы, в белый бокал налила чай, – после обеда приходили родственники, мы не могли вас разбудить, так они обещали навестить вас вечером.
… Оташ почувствовал, что у него от неподвижности затекло тело. Он потянулся, открыл тумбочку и вытащил оттуда бумагу и карандаш. Оташ стал рисовать дерево. Там, на ветру, мерно раскачиваясь, дерево что-то напевало и, наслаждаясь, само же под эту песню танцевало. Оташ и раньше любил рисовать деревья, вообще, можно сказать, что одна половина его работ посвящена Солие,  другая — деревьям. Однако, почему это произошло, он и сам не знал. Оташ прекрасно осознавал мотивы сотен картин, посвященных Солие. А какой подсознательный смысл может быть у Дерева? Не вникая в эти тонкости, он рисовал деревья такими, какими они предстали перед его взором: тонкими,  ломкими по весне. Утопающими в листве , омытыми дождем, припорошенными снегом – во все времена года, самые разные пейзажи с деревьями. В его представлении, дерево помогало вытащить из подсознания все ненужные чувства и переживания. Самая прекрасная, самая пронзительная песня о быстротечности и изменчивости жизни имела самое прямое отношение к дереву. Независимо от того, одеты они в листву или оголены, для людей, наделенных духовным слухом,  деревья все время – зимой и летом, ночью и днем изрекают мудрые истины, да…
Вот и все, что знал Оташ. И вот в момент, когда на бумаге во весь рост стало вырастать  еще одно большое поющее дерево, Оташ  столкнулся с  неожиданностью – мыслью, которая до сих пор не приходила ему в голову. О том, что именно деревья, напеваемые ими удивительные песни, давали ему силы любить Солию, деревья создавали особую ауру, благодаря которой он всю жизнь носил в сердце любовь к Солие. Да, да, поверьте, оказывается, именно они… Вы спрашиваете, почему? Да, потому, что одно время Оташ был мирским человеком – его принципом было брать от жизни все: модно одеваться, ходить по ресторанам, менять машины. Предметом его страсти были самые красивые, привлекательные женщины. Он не забыл, о том, что проводил с ними дни и ночи. Как-то раз, когда он возвращался от одной женщины в полночь,  его машина вдруг сломалась посреди дороги. И он вынужден был остаться там до утра. До города было далеко. Вокруг не было видно ни жилья, ни огонька. И только оказавшийся рядышком, бессонный сад, распевающий о чем-то своим и танцующий на ветру, привлек его внимание. В самом деле, все с этого и началось.  Оташ до рассвета слушал сад, его песни, которые пронзили и ранили сердце, он безоглядно влюбился. И вот известный молодой художник, удивлявший прежде публику яркими живописными полотнами на разные темы, теперь стал рисовать только рощи, деревья, дерево! Позже… Почувствовал тягу к знаниям. И это тоже было неспроста. Потому что там, в университете, судьба свела его с Солией… Эх, сколько во всем этом тайны…
Оташ был так поглощен своей работой, что  не услышал  реплик соседа по палате, желавшего завязать беседу. Всегда так – когда находит вдохновение, где-то в области сердца возникает  восторженное опьянение, и он становится пленником этого состояния. Словно горячая волна крови (по крайней мере ему так кажется), циркулируя внутри него, способствует подъему духа и он работая легко, вдохновенно, заканчивает свое произведение. Сейчас происходило то же самое. Стремительно прорисованные линии, мазки красок, легшие один к одному, успели создать на бумаге портрет удивительного дерева. В нем отразился золотистый отблеск осени. Было в нем что-то чарующее душу. Летящие и опавшие золотые листья навевали на человека грусть, но не погружали его в печаль. Наоборот, то, что ветви дерева слегка изогнулись в одну сторону, и его крона трепетала,  словно стяг на ветру, для  зрителя  звучало как песня, напеваемая деревом…
Оташ еще долго работал над картиной – шлифовал каждую деталь. Вдруг рядом оказалась медсестра:
– Зову вас, а вы будто и не слышите,  Отабек-ака? – сказала она и отобрала у него картину, а заодно прихватила и краски. – К вам пришли родственники.
Отабек повернулся к двери, увидев мать и двух младших братьев, просиял лицом:
– Ассалому алайкум, мама!
– Ваалайкум салом, дорогой мой, ваалайкум салом! – голос матери дрожал, глаза – заплаканные. Обнимаясь с рослыми красивыми братьями, Оташ и в их глазах увидел печаль, и все понял: его родные обо всем уже знают!.. Заодно  в поле его зрения оказалась и медсестра, которая чуть поодаль удивленно разглядывала картину.
– Почему плачете, мама? Я здоров, как конь… – из-за того, что он сам не верил тому, что говорил, фраза получилась обрывистая. – Скоро меня выпишут…
– Дай Бог, сынок, дай Бог… – мать смахнула слезы концом рукава. – Пусть все будет так, как ты говоришь!..
Оташ глянул на братьев:  их лица выражали растерянность,  они прятали от него глаза. Один отвернулся к окну (только там  была кромешная тьма  – поскольку настал вечер), другой, сидя в кресле, тянул время, как человек, изучающий подошву своих башмаков.
– Из-за какой-то девушки сам себя погубил, а? – Мать, будто говоря самой себе, высказала вслух наболевшее. –  Тебе уже тридцать семь, а ты после себя никого не оставил, дорогой мой…
– Мама!.. – воскликнул брат, который весь вечер пытался отгородиться окном. – Мама, разве сейчас время, чтобы говорить об этом?  Брат уже взрослый! Наверное, сам знает, что ему делать…
Оташ, уставший от подобных споров, всем своим видом выражая недовольство, плотно сомкнул веки…

* * *

– Вставайте, пора завтракать, – услышал он голос той самой, заботливой медсестры. – Сейчас главврач будет делать обход, вставайте,  побыстрее.
Оташ,  ленясь,  приоткрыл глаза.
– Ассалому алайкум, – приветствовала его девушка.
– Ваалайкум… А вы что  каждый день работаете?
– Да, не-ет,.. – медсестра осторожно поставила поднос на столик и ответила на его вопрос, – Работая каждый день, человек ведь может из сил выбиться. Я вышла вместо сменщицы. У нее какое-то дело наметилось.
Хотя у него не было аппетита, Оташ все же осторожно встал с кровати и прошел в ванную, которая была тут же сбоку. Когда он, умывшись, вновь появился в палате, поджидавшая его медсестра, попросила:
– Нарисуйте, пожалуйста, и мой портрет.
… День-деньской Оташ рисовал портрет девушки…
Сдав дежурство, собираясь домой, медсестра заглянула к нему, Оташ сидел, погруженный в работу. Девушка какой-то время разглядывал портрет, потом, будто спрашивая «что это?» в недоумении взглянула на художника.
– Отабек-ака, вам не кажется, что девушка на портрете больше похожа на ту женщину, которая прячется в гуще дерева на вчерашней вашей картине? – все же решилась она задать вопрос.
– Я не понял, какая женщина, из-за какого дерева выглядывает? – развел руками Оташ.
– Вы только одно лицо рисуете, что ли? – неожиданно сказала медсестра, теперь уже обиженная всерьез. – Ладно, отдайте его той женщине…
Оташ взял в руки портрет, который девушка прислонила к спинке стула, и внимательно пригляделся. Удивительно, изображенная там девушка, и в самом деле была очень похожа на Солию. Потом Оташ торопливо глянул на свою вчерашнюю работу. Нет, там было только дерево. «Какая женщина?» – спросил он, нервничая. Затем, взяв обе картины, поставил их напротив себя, прислонив к оконной раме.
Вечером, когда  те, кто отработал смену — ушли, а кто заступил – остались, наступила полнейшая тишина, Оташ сидел в одиночестве, смотрел на картины и размышлял. Вдруг он в волнении поднялся с места. Торопливо подошел к окну, взял в руки картину, где было нарисовано дерево, и стал вглядываться в нее широко раскрытыми глазами: О, Боже! Там и в самом деле была Солия. Только… только на заднем плане – она грустно выглядывала из самой гущи дерева. У Оташа дрожали губы, он тянул трясущиеся руки к картине, однако, из-за необъяснимого страха, не смел прикоснуться к ней, на глаза набегали слезы. Вмиг дерево отделилось от картины и  приняло человеческий облик – теперь возле влюбленного стояла его возлюбленная. «Когда же я останусь с тобой наедине!» – прошептали его губы. В те времена – когда они были влюбленными, забыв обо всем на свете, Оташ часто-часто повторял эту строку Солие. Оказывается, им это счастье не было суждено — они никогда не остались наедине. Линии их судеб не сошлись, и лишили их возможности встречи. И вот, наконец, желание влюбленного исполнилось. Слезы  капля за каплей падали на картину, краски на ней постепенно смешивались одна с другой, но влюбленный всецело поглощенный переживанием, не обращил на это внимания… Плача, трепеща, Оташ на какое-то время погрузился сам в себя. После же… после в его памяти всплыл тот злосчастный день, когда они с Солей поругались. Всплыл, и пробудилась обида, дремавшая в его душе: «Если бы ты не возгордилась, все могло бы быть иначе, Солия!»
Едва Оташ обратился к картине, как вдруг женщина бывшая там – Солия — мгновенно исчезла. Оташ запаниковал: волнуясь, стал разглядывать нарисованную им самим картину, то с одной, то с другой стороны.  Солия, которая только что стояла здесь – слушала его, вступала в диалог, вдруг куда-то «улетела», Оташ, не сумев постичь этой тайны, был в замешательстве. Затем он вновь прислонил картину к оконной раме, сам же вернулся на прежнее место, откуда первый раз увидел в картине Солию – он уселся на кровати, только это пользы не принесло. На картине осталось только оно, большое дерево, развевающее свои желтые волосы на ветру… Доведя себя до белого каления, он прилег. Усталость взяла верх и он уснул. И вновь сон… И будто бы стольких лет, прожитых в разлуке, как не бывало: они будто бы вновь вместе. И лицом, и фигурой, и выходками – они все те же.  Вначале они ехали на электричке, а потом ушли в горы. Они охапками собрали тюльпаны, маки, фиалки, и осыпали друг друга цветами с головы до ног. Поднимаясь все выше и выше, они подошли к самой высокой горе. На ее сколонах росли редкостные цветы, их невозможно было отнести ни к тюльпанам, ни к макам. Чем-то они напоминали и фиалки, только это были совсем другие цветы. Солия стала настаивать, чтобы они поднялись на вершину. «Ты оставайся здесь, я сам их для тебя  нарву». Оташ стал карабкаться вверх. Поднялся. И когда уже потянулся, чтобы сорвать тот самый чудесный цветок, у него будто земля ушла из-под ног, он сорвался и упал на скалу, расположенную несколькими метрами ниже. Он сильно ударился и сломал левую руку, которая безжизненно повисла. «Ты заупрямилась из-за одного цветка, когда вокруг столько цветов, смотри, к чему эту привело, Солия!» Мысленно выговаривал ей Оташ, мучась от сильной боли. Когда же  спустился  вниз,  Солии и след простыл. «Солия, ты где, куда пропала?» – кричал он. От сильного напряжения, горло вновь разорвалось и хлынула кровь. Там внизу, где он только что оставил Солию, были люди, казалось, что девушка скрылась в их толпе. «Солия!..» Но его никто не слышал. «Вы, может, видели здесь девушку? Она красивая, стройная, черноволосая, с томными глазами…» Люди не воспринимали его. Будто они есть, а Оташа нет. Или, наоборот, Оташ есть, а их нет. Или то, или другое, словно мираж…
«Солия!!!» Оташ проснулся от собственного крика. Широко раскрытыми глазами стал озираться по сторонам – он был один в палате. Когда успели выписать соседа – неведомо. И лишь откуда-то издалека донесся полусонный возглас: «Тихо!» Потом послышался приглушенный шорох шагов – должно быть медсестра…
Оташ уже не мог уснуть. Он сел, прислонясь к спинке кровати. Невольно засмотрелся на картину, прислоненную к оконной раме. В переливах лунного света дерево будто бы пришло в движение, склоняясь то в одну, то в другую сторону, оно вновь превратилось в его возлюбленную. «Солия», – прошептали его губы. «Солия, ты опять, пришла!.. Солия, если бы ты знала, как я истосковался по тебе, очень сильно!.. Без тебя весь мир  для меня чужбина, ты понимаешь? Такое ощущение, будто меня выдворили за три девять земель. С того самого дня, как мы разлучились, я живу изгнанником. Солия, ты единственный приют, куда я мог бы вернуться, ты моя дорогая Родина!.. Однако, где ты сейчас сама? Врачи говорят, что дни мои сочтены, ты придешь, если я тебя позову? Солия, это мое последнее желание, прошу тебя: прийди!    Да минует меня участь: влача жалкое существование, умереть в чужих краях. Я хочу, вернуться к тебе – моя милая Родина, с одним желанием —  умереть в твоих объятиях, Солия!..»
– Больной Набиев, почему вы разговариваете с самим собой, ну-ка ложитесь под одеяло, и не мешайте другим спокойно спать,- пожилая медсестра подошла к нему и, как маленького мальчишку, уложила Оташа в постель, а сама ушла. Оташ оскорбился до глубины души; он возненавидел медсестру за то, что она прервала беседу, скрасившую его жизнь. Когда же Оташ поднялся и взглянул в сторону окна, то Солии на картине не было. Неожиданно для себя он постиг одну тайну: в те мгновения, когда его сердце переполняла любовь, он видел на картине Солию, в другое же время он видел там только дерево, удивительно!
«Солия, я только теперь понял, почему мы потеряли друг друга. В тот злополучный день, когда мы расстались, наши глаза видели дерево, и только дерево. Оказывается, мы не смогли разглядеть друг друга…»
Что было потом – Оташ не помнил. Только, когда  пришел в себя, то увидел, что люди в белых халатах в волнении носились по палате, суетились.
– Мы теряем его!..
– Он уже не жилец, если не сегодня, то завтра или послезавтра все равно уйдет…
– Быстрее делайте массаж сердца, массаж…
Обрывки фраз, доносившиеся до его слуха, потеряли смысл. Они были лишь пустым звуком, а их смысл куда-то канул. Странно, слова, фразы, как бы страшно не звучали, если их смысл не доходит до сознания человека, то они  уже ничто, ничто!..
Оташ остался в неведении, что было потом и сколько продолжалось его забытье. Когда он открыл глаза после долгого, невероятно долгого сна, он чувствовал себя так, будто ничего не произошло. Только во всем теле была слабость – лень было шевельнутся. Зато он мог нормально говорить. Значит, не умер. Вот и медсестра, которая в прошлый раз обиделась на него, вовремя подоспела. Сейчас что-нибудь скажет…
Однако, медсестра не проронила ни звука. Одарила Оташа грустным взглядом и исчезла в соседней палате. Почему? Может, то, что ее портрет был похож на другую девушку, обидел, бедняжку, до глубины души!..
Через некоторое время  в палату вошли отец и мать. Они  смотрели на Оташа также проникновенно, как медсестра, были обходительны, словно говорили с ним в последний раз. Он занервничал, вышел из себя. Когда, наконец, в палату вошел  младший брат, Оташ схватил его за руку:
– Послушай меня!.. Скажи честно, сколько мне осталось?..
Брат терзался. Однако, зная, что если не скажет правду, то Оташ испепелит его взглядом, тяжело вздохнув, сказал:
– Два-три дня…

* * *

– Салом, Солия!..
– Ассалом алайкум, Отабек-ака!
– Как поживаешь?
– Хорошо,  надеюсь, у вас тоже все в порядке? Совсем пропали. Даже не звоните… – Солия сделала вид, что обижается и сердится.
– Не хотел лишний раз беспокоить…
– Ах, оставьте это…
– Солия!..
– Гм…
– Я должен тебя увидеть…
– …
– В последний раз, ты слышишь меня?..
– Что произошло? Не надо так пугать людей, Отабек-ака.
– Извини… Прости меня… Похоже, я и в самом деле, сказал глупость… Придешь?
– Где вы сейчас?
– На той же улице, в кардиоцентре. Ты, наверное, помнишь?.. Последний этаж, если идти от лифта в правую сторону, самая крайняя палата. У нее белая дверь…
– Ой, что с вами случилось? – всерьез встревожилась женщина.
– Сегодня придешь?
– Сегодня?..
– Да,.. пожалуйста, если не придешь, то будет поздно, Солия! – трепет сердца передался голосу Оташа. Умоляю, прошу, прийди…
– Ладно, постараюсь…

* * *

Картина будто распахнула объятия – изображенное там дерево обратилось в возлюбленную художника. Оташ весь день не отрывал от нее истомившихся в ожидании глаз.
– Вот, Солия, и все… смысл моей жизни, оказывается, заключался в этом: родился, влюбился и … Хорошо, что есть ты… Благодарю судьбу, что устроила мне встречу с тобой… Ведь… ведь если бы не было тебя, что бы я здесь – на белом свете – делал? «Родился и умер», – сказал бы я?..
Вот, ты опять придешь!.. Сколько лет прошло с тех пор, как мы не виделись. Последний раз ты пришла на мою выставку. Увидев, что изображена на всех моих картинах,   ты тихонько сказала: «Вы с ума сошли. Разве может художник посвятить все картины одному человеку!..» – и от смущения убежала. Потом известила меня: «Простите, не могла выдержать всеобщего внимания… Неужели, можно так любить одну женщину?!»
На следующее утро я получил еще одно послание: «Пожалуйста, женитесь».
Эх, Солия, на кого бы я не взглянул, вижу только тебя, как же я могу жениться на другой, если одной тобой заполнено не только мое сердце, но и глаза? Ведь, если на то пошло, в день нашей встречи, я и женился на тебе!.. И с тех пор не расстаюсь ни на мгновение: ты со мной и во сне и наяву…
Ему вдруг вспомнилось происшествие студенческой поры. Был  урок физкультуры. Оташ вошел в спортзал, увидев Солию,  задумчиво сидевшую на скамейке, подошел к ней. «Мне что–то не- здоровится». «Тогда я посижу возле тебя». «А урок ?» «Ты такая странная, как я пойду  на физкультуру, если есть возможность провести с тобой целый час?..»
Но этому помешали неизвестно откуда взявшиеся четверо модно одетых парней. Они окружили Солию и стали заговаривать ей зубы. Как выяснилось позже, оказывается, парни приехали в университет, чтобы присмотреть себе невест. Но повели себя также, как раньше, когда охотились на уличных красоток. Естественно, Оташ вмешался, и завязалась драка. Их было четверо, Оташ – один. Они кинулись на него гурьбой, но он не спустил им ни одного удара, ни одного пинка: дрался как лев.
«Вы не испугались, ведь их было много?» – спросила Солия, когда в  медцентре обрабатывали и перевязывали его раны. «Не знаю, сам себе удивляюсь», – ответил Оташ. Позже , размышляя об этом, он пришел к выводу: чтобы противостоять нескольким парням, таким же сильным, как и он сам, кроме отважного сердца, человеку еще что–то необходимо. По мнению Оташа, необходима любовь! Если бы рядом не было Солии, а в сердце любви, вполне возможно, что  Оташ не стал бы драться ни с кем из тех парней даже один-на-один. Да–да, поверьте.  Он и сам был в этом убежден. Несмотря на то, что в его жизни много раз возникали скандальные ситуации, подобные этой, он ведь не всегда вступал в драку! Самое  главное, он не чувствовал в себе потребности, утверждаться в чьем-то мнении «героем». Ведь сколько их было, тех мгновений, когда жизнь была для него всего дороже…Значит, человек, объятый страстью, бесстрашен, он не остановится даже перед смертью…
– Так вы… ради меня готовы на все? – спросила Солия, погладив, перевязанный локоть своего защитника.
–  На все, на все  готов, Солия! –  его взгляд опалил ее страстью.
–  И даже на смерть, – спросила она, глядя парню в глаза.
–  И на смерть…– поклялся он.
–  А жить без меня ? – лукаво улыбнулась девушка.
–  Только не это, Солия! Нет… Я не могу жить без тебя.
–  А кто только что говорил:«Ради тебя я готов на все?» – возлюбленная легонько шлепнула влюбленного по щеке. – Разве человек не должен выполнять обещания?
Оташ, улыбаясь, приглядывался к девушке: «шутит или говорит всерьез». Потом «наказал» ее, схватив за нос.
– Если хочешь, ладно… я и на это согласен. Только вот не обещаю, что смогу выполнить уговор.
Оташ потянул девушку к себе, прижал к груди :
– Для меня не существует самого понятия «без тебя», ты всегда рядом со мною!..
–  Да… Всегда…– в глазах девушки появились слезы.

* * *

Усилившийся ветер с шумом срывал с деревьев листву. Зарядивший с утра нудный дождь, вдруг набрал силу, забарабанил в окна. Он прервал приятные воспоминания Оташа. Потемневшее окно, говорило том,  что наступил вечер. Взглянув на настенные часы, Оташ воскликнул: о–го !!!
– Что же случилось с Солией? Неужели не придет? Наверное, забыла… Может, много работы… Нет–нет, так не должно быть. — Ведь он, как мог, втолковал : «Не откажи в просьбе, прийди».  Говорил с ней задушевно, как в былые времена.
Может, на входе остановили. Сказали , что я в тяжелом состоянии и сразу с порога развернули ее назад… А телефон для чего… Ну сказала бы словечко… Может, самому позвонить?.. Да, нет, уже поздно. Ведь у нее семья, дети.
У Оташа потемнело в глазах.

*  *  *
Наступил следующий день, и время приблизилось к полудню, однако, ни звука. У Оташа лопнуло терпение. Глаза, прикованные  к двери, покраснели от слез. Его плечи затекли и отяжелели от неподвижности. Теперь уже и сердцу  было тяжело вести беседу с картиной. Потому что там уже не  было Солии. Только дерево шелестело золотистой листвой. Если бы вы подняли взгляд повыше,  могли  бы увидеть дерево, вдохновившее художника. Однако, у него был жалкий вид: простирая  к небу свои оголенные ветви, дерево будто взывало : « О, Создатель, что ты со мной сделал?», оно напоминало человека, раздирающего грудь  и выкрикивающего  свои обиды…
Оташ с трудом сдвинулся с места – посмотрел на телефон, лежащий на тумбочке – может, есть весточка? С минуту пребывал в задумчивости. Затем набрал номер. Набрал и выключил. Походил по палате из угла в угол. Посмотрел за окно – на дерево: похоже, оно очень устало за период с весны по осень : его ветви слабо дрожали от холодного влажного дыхания поздней осени, дождевые потоки лились с них, словно слезы,  лились,  лились, и лились…
Неожиданно Оташ почувствовал пронзительную дрожь, охватившую все его существо. Он впервые почувствовал себя одиноком – осознал, что рядом нет Солии. Вы слышите, впервые… Никогда такого не было, никогда!.. Подобно несчастному, оказавшемуся в бешенном водовороте, и хватающемуся за соломинку – он невольно схватился за телефон. Вновь набрал тот самый номер. Телефон долго взывал к ней. После… после раздался голос Солии, той самой Солии, тот самый голос. Только… только к этому голосу примешался сон.
– Алло… Кто это?
– Солия!.. Это я!.. – сказал он, волнуясь. – Вчера…
– Подождите… Минут через десять я сама вам перезвоню.
Оташ впал в странное состояние. Держа обеими руками телефон, он стал ждать. То сидя, то стоя. Прошло пять минут, потом пять превратились в десять. Однако телефон был нем. Потом прошло еще пять, пять, и пять… Оташ сбился со счета. О том, что время может тянуться так долго, что оно бесконечно, ему дано было узнать только теперь, в этом возрасте. «А когда ждешь, то оно тянется еще дольше», сказал он сам себе.
Медсестра, разносившая обед, сказала, чтобы он меньше  двигался, и после еды обязательно принял лекарства. Оташ весьма насмешливо воспринял ее заботливость. Вновь уставился на аппарат, который был  на ладони.
А время между тем шло, вновь появившаяся в палате медсестра, взглянула на еду, к которой даже не притронулись,  с жалостью посмотрела на Оташа, который как безумный уставился на телефон. Скрепя сердце, она ничего ему не сказала. Покачивая головой, погрузила тарелки на тележку и укатила ее из палаты.
Наконец, как говорится, «камни обрели дар речи», телефон  зазвонил:
– А-а, Отабек-ака, простите, вчера не смогла приехать. Вечером должны были пойти на день рождения деверя. Я с утра взялась за окраску волос. Вы видите, что делается, этому дождю не видно ни конца, ни краю. Не могла выйти из дома… Вечером, все же сходили в ресторан…Если сегодня дождь прекратится, то мы подъедем к вам на машине моей подруги Арофат. Когда выедим, позвоним, вы скажите ей точный адрес. Я, видимо, уже забыла ту улицу…
Солия еще что–то сказала, только Оташ уже этого не услышал, а если и услышал, то перестал воспринимать смысл сказанного. Белый свет померк  в его глазах. В полной растерянности он побрел в коридор, спустился в низ и вышел из корпуса.
– Больной Набиев вам нельзя много двигаться, вернитесь, и ложитесь в постель.
– Хорошо, хорошо… сейчас вернусь, – не глядя, ответил он тому, кто его распекал.
Не прошло и нескольких минут, как он оказался у дороги. Остановил такси и помчался прочь из города – в те места, где он провел незабываемую ночь в роще, когда посреди дороги сломалась его машина, там, в заброшенном всеми селении, он устроил себе жилище. Велев таксисту подождать, он что-то вынес из дома, какую–то вещь, завернутую в платок. Видимо, таким образом, отдав взамен денег что–то ценное, Оташ рассчитался с таксистом. Только после этого, водитель, проехав по подножью холмов, оставив позади себя какой–то неприглядный  дом, разместившийся в глубине развалин, вернулся назад – на шоссе.
Первым делом Оташ отправился в кладовку. Он споткнулся о ее высокий порог, его будто подкинули вверх, а затем бросили оземь. Но какая-то сила подняла его на ноги. Открыв дверь, при тусклом свете, наощупь он отыскал то, что ему было нужно, направился в мастерскую… Он нес тяжелую емкость, его аж перекашивало при ходьбе.
Мастерская была просторная, светлая, так украшена сотнями картин, что вошедший человек забывал обо всем на свете. Там висели картины, где во всем многообразии жизни были представлены деревья и портреты той самой женщины. Много картин было расставлено по всей комнате. Однако внутренний мир Оташа – картины, порожденные его пламенной натурой и существующие лишь в его воображении в сотни, тысячи, миллион раз были важнее, таинственнее, страшнее всего того, что было представлено в мастерской… Оташ стал обливать стены, развешенные картины, той жидкостью, что была в канистре. Резкий запах бензина распространился по комнате. Оташ подошел к столу в углу комнаты, вытащил из ящика зажигалку, тяжело дыша, на мгновение замер…
Вначале ему вспомнились собственные слова: «Если сегодня не придешь, будет поздно, Солия! Умоляю, приди!..»
Потом его душу вновь пронзили слова Солии: «Я с утра решила покрасить волосы. Вы видите, что делается,  весь день лил дождь… не могла выйти из дома…»
В сильнейшем душевном волнении Оташ метнул горящую зажигалку в реликвию – картину, удивительную по красоте, обрамленную в дорогую раму, висевшую в самом центре мастерской  — в красавицу, которая улыбаясь смотрела на него… Взметнувшееся было пламя, выровнялось, и стало пожирать картину. Вначале огнем был объята стройная фигура,  волнистые волосы, светлое, словно луной озаренное,  лицо женщины. Казалось, что только… только глаза  уцелели.  Именно им – этим глазам – Оташ хотел что-то сказать,  может быть, спросить что-то у них, попросить прощения. Приготовился, но язык не повернулся: ибо… ибо из-за высокой температуры выражение глаз стало меняться, а запечатленный в них смысл проявляться – глаза, когда-то смотревшие на Оташа с безграничной любовью,  глаза этой женщины сверкнули с леденящей кровь суровостью и обдали его холодом. Именно в этот миг огонь превзошел их силой: они стали его добычей…
Ужасное зрелище лишь на миг отразилось в зрачках Оташа, в следующее мгновение языки пламени охватившие пол, напомнили ему простертые к небу руки нищего…
… А в это время дождь стих. Возможно, в этом тоже проявилась Божья милость. Посчитавшего излишним, заливать водой, объятый пламенем, горящий дом, прекращать пожар, тем самым все продлевать и продлевать страдания молодого мужчины, сгорающего в огне любви, на окраине города – в глухомани, откуда сколько не кричи – никого не дозовешься…Где уж нам несовершенным созданиям, постичь высшую мудрость?..
Откуда нам знать, может, Солия, подумав «дождь перестал», уложила свои прекрасные волосы в замысловатую прическу, вышла из дома, тотчас отправилась в кардиоцентр, поднялась на верхний этаж, выйдя из лифта, двигалась в правую сторону, и постучала в ту самую, белую дверь…
Откуда нам знать…

(переводила Зульфира Хасанова)

Ўқилди: 745

Мувозанат
Исён ва итоат
Сабо ва Самандар